Марина Цветаева. Великая и ужасная?

Марина Цветаева

Марина Цветаева

Нечасто люди интересуются жизнью известных авторов, однако биографии их заслуживают пристального внимания. Зачастую реальные факты из жизни великих людей кардинально меняют наше отношение к их творчеству, но я уверена, можно и нужно мыслить шире и уметь разделять человека и автора, не проецируя его поступки на вклад в мир искусства и культуры. Например, не отказываться же от посещения выставки картин Ван Гога только потому, что безумцу приспичило отхватить себе ухо? То же можно сказать и о Марине Цветаевой.

Ее стихи — такие проникновенные, напряженные, звенящие, — не знакомы только ленивому. Каждый находит в них что-то свое и о себе. Ее творчество — это целый мир и лишь одна жизнь одного человека. Произведения Цветаевой пропитаны любовью, отчаянием, верой, надеждой, фатальностью: все возведено в степень, доведено до грани и колеблется, словно решая, — взлететь или рухнуть? И такой же возведенной в абсолют была вся ее жизнь, ее страшная история.

Марина Ивановна родилась в 1892 году, 26 сентября в Москве. Ее родители были настоящими представителями интеллигенции — отец профессор, мать — пианистка. Разумеется и Марина, и ее сестра Анастасия Цветаева получали надлежащее для такой семьи образование: музыкальная школа, обучение в Швейцарии, Германии и Париже, где девушки прослушали курс литературы. Марина Ивановна знала, помимо русского, французский и немецкий языки. И стихи Цветава так же писала на всех трех языках.

Ее творческая карьера началась очень рано — первые стихи Цветаева написала в шесть лет, а первый сборник стихотворений пера Цветаевой свет увидел уже в 1910 году под названием «Вечерний альбом». Через год после выхода сборника, на отдыхе в Коктебеле Цветаева познакомилась с мужчиной, который одномоментно перевернул ее жизнь. Чувство, которое Цветаева испытывала к С. Я. Эфрону было поглощающим, ярким, таким же воспаленным и будоражащим, как вся ее натура. Эта любовь, граничащая с поклонением, отчетливо видна в ее стихах к Сергею Яковлевичу:

х х х

Писала я на аспидной доске,

И на листочках вееров поблёклых,

И на речном, и на морском песке,

Коньками по льду и кольцом на стёклах, —

И на стволах, которым сотни зим,

И, наконец — чтоб было всем известно! —

Что ты любим! любим! любим! — любим!

Расписывалась — радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвёл

В веках со мной! под пальцами моими!

И как потом, склонивши лоб на стол,

Крест-накрест перечёркивала — имя…

Но ты, в руке продажного писца

Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!

Непроданное мной! внутри кольца!

Ты — уцелеешь на скрижалях.

18 мая 1920

Их роман стремительно развивался: через год (в январе 1912г.) пара венчалась, и уже в сентябре родилась девочка Аля — Адриана Сергеевна Эфрон, в которой Цветаева души не чаяла так же, как в муже.

Семейная жизнь не стала помехой на пути поэзии. В том же 12м году издается новый сборник стихов Марины Ивановны «Волшебный фонарь».

В 1917 году Цветаева родила вторую дочь Ирину. Однако девочка не была так обласкана материнской любовью, как старшая Адриана. Судьба, постигшая Ирину, оказалась трагичной, несправедливой и жуткой.

Аля и Ирина

Аля и Ирина

В 1919 году Цветаева отдает обеих дочерей в Кунцевский приют. Она уверена — там детям будет лучше, ведь она — Марина — не может прокормить дочерей и себя, что, в общем-то, не было правдой — в этом Цветаева признается много позже. У Цветаевой было достаточно средств и возможностей обеспечить детей лучшим уходом, чем мог обеспечить приют. Марина Ивановна, видимо, понимала всю черствость своего поступка и потому старалась скрыть, что является матерью девочек. Дети были переданы в приют третьими лицами, сама же Цветаева велела дочерям ни в коем случае не называть ее мамой при посторонних.

«Кто-то посоветовал ей и помог поместить Алю и Ирину в Кунцевский приют. И, несмотря на то, что была возможность, с помощью Н. В. Крандиевской, устроить детей в московский садик, Марина Ивановна почему-то больше поверила в Кунцево» .Сааякянц

Возможно, Цветаева хотела оказаться от детей как можно дальше? Остается только гадать.

В ночь перед тем, как отправить девочек в Кунцево, Цветаева писала:

Дорогая Алечка!
Что мне тебе сказать? — Ты уже все знаешь! И что мне тебе дать? — У тебя уже всё есть! — Но всё-таки — несколько слов — на дорогу!
Ты сейчас спишь на моей постели, под голубым одеялом и овчиной, и наверное видишь меня во сне. Так как ты меня любил только еще один человек: Сережа. Та же любовь, те же глаза, те же слова.
—Алечка! — Спасибо тебе за всё: и за окурки, и за корки, и за спички, и за окаренок, и за бесконечное твое терпение, и за беспримерное твое рвение,— я была тобой счастлива, ты мне заменяла: воду, которая замерзла, хлеб, кый слишком дорог, огонь, которого нет в печи — смеюсь! — ты мне была больше этого: Смыслом — Радостью — Роскошью.
Милая Алечка, не томись, не горюй. То, что сейчас бессмысленно, окажется мудрым и нужным — только надо, чтобы время прошло! — Нет ничего случайного!
Целую тебя нежно. Пищи на букву ?. Люби меня. Знай, я всегда с тобой.
МЦ. 

Из приюта Аля много писала матери. Писала о том, как тоскует, как томится без матери. В строках ее коротких посланий отчетливо слышатся детские слезы:

Мамочка! Я погибаю в тоске. Ирина сегодня ночью наделала за большое. Я с ней спала. Заведуящая очень милая и довольно строгая женщина. Я пол ночи не спала, думала об Вас. Мамочка! Живется мне довольно хорошо. Не тоскуйте. Я Вам верна и люблю Вас. О милая приемная мама! О как Вы хороши. Как встала, так взяла Вашу книжечку стихов и принялась со рвением читать. Дети просили почитать. Им трогательно нравилась Ваша карточка! О Как она меня утешила. Как вечером в темноте я томилась по Вас, по Вашей комнате. О какое раскаяние. <…>

Я Ваша! Я страдаю! Мамочка! Ирина сегодня ночью обделалась за большое три раза! Сегодня должна приехать Лидия Александровна. Ирина отравляет мне жизнь.
Вечная печальная бело-серая пелена снега! Печаль! Уж начинаю мечтать о елке. Топот детей, которых прогоняют с «верху». Мрачно в душе, не имеющей Вас. Всё приуныло. О приемная мать. Я Ваша! Я люблю Вас больше настоящей матери! — Виднеется дорога, по которой должен проехать заветный экипаж. <…>

<…>Нет покою от тоски и от Ирины. Тоска ночью и Ирина ночью. Тоска днем и Ирина днем. Марина, я в первый раз в жизни так мучаюсь. О как я мучаюсь, как я Вас люблю. <…>

Очень похоже на саму Цветаеву, правда?

В то время, как сама Адриана мечется в душевных терзаниях от разлуки с матерью, маленькая Ирина и вовсе позабыта всеми. И сестра, и воспитатели, и мать уверена, что ребенок отсталый, дефективный, как писала сама Цветаева, что очень далеко от истины… Ребенок был мал и нелюбим, одинок и от того совершенно несчастен.

Из записной книжки Цветаевой (из диалога с заведующей Кнцевского приюта):

<…>Я, почти радостно: —«Ну, я же всегда говорила! Не правда ли, для 2 1/2 л она чудовищно-неразвита?» 
— «Я же Вам говорю: дефективный ребенок. Кроме того, она всё время кричит. Знаете, были у меня дети-лгуны, дети, к-ые воровали»…
 
— «Но такого ребенка Вы еще не видали?»
 
— «Никогда».— (Тирада о дефективности, причем мы обе — почему-то — сияем.)
 <…>

На следующий день после встречи Цветаевой и заведующей приюта Адриана сильно заболевает. девочку помещают в отделение, где лежат больные дети — как отсталые, так и «дефективные».

Узнав о болезни старшей дочери, Цветаева мчится в Кунцево, но в тот день так и не идет навестить ребенка.

<…>В Кунцеве иду к Л А, рассказываю, она утешает. Уже темно (выехала с 4 часовым), в приют идти нельзя<…>

К Але Цветаева добралась лишь на следующий день. И если Адриану Марина Ивановна ласкает и сочувствует ей, то крошечная позабытая Ирина вызывает у нее недоумение. Цветаева даже не сразу замечает младшую дочь…

<…>Тут только замечаю мотающуюся Ирину. Грязное до нельзя розовое платье до пят, остриженая голова, худая вытянутая шея. Мотается между кроватями.
— «Ирина!» — Подымаю , гляжу: нет, не по-правилась, пожалуй похудела. Лицо несколько другое,— еще серьезнее. Огромные темно-серо-зеленые глаза. Не улыбается. Волосы торчат ершом. <…>

Только  в этот визит Цветаева впервые узнает условия, в которых содержатся ее дочери: рваные ватные одеяла, отсутствие хлеба, жидкий суп на капусте, на второе — ложка чечевицы… Дети плачут и просят есть. В сердцах Цветаева обещает забрать Алю, но обещание это не сдерживает. Она еще несколько раз навещает Адриану. Ириной не интересуется.

Только в январе 1920 года Цветаева наконец забирает Алю из Кунцевского приюта. Цветаева со старшей дочерью селится у Жуковских. Вера и Лиля Эфрон — сестры Сергеня Эфрона — долгое время предлагали Цветаевой забрать из приюта и Ирину, обещая взять уход за девочкой на себя. Однако Цветаева всеми силами сопротивлялась такому решению.

Забрав Алю из Кунцево, Цветаева и вовсе забыла о младшей дочери, теряя стимул появляться в приюте.

Нужно отметить, что Цветаева не сильно утруждалась уходом за Алей, которая после возвращения из приюта болела еще какое-то время. Марина Ивановна была занята сбором стихов за 13-15гг., читала книги, вела переписку с друзьями и она никогда не была одна в физическом смысле, а уж что творилось в ее душе и мыслях — загадка.

И если Аля все же находилась при матери и неравнодушных людях, то Ирина Эфрон так и оставалась в приюте Кунцево вплоть до своей смерти, о которой Цветаева узнала совершенно  случайно 7 февраля — в тот день она пришла в Лигу Спасения Детей за направлением в санаторий для старшей дочери (на дворе, к слову, февраль). Выяснилось, что маленькая Ира умерла 3 (!!!) февраля. Похороны младшей дочери Цветаева проигнорировала так же, как и ее появление и жизнь.

Письмо Цветаевой к Звегинцевым:

Москва, 7/20-го февраля 1920 г., пятница
Друзья мои!
У меня большое горе: умерла в приюте Ирина — 3-го февраля, четыре дня назад. И в этом виновата я. Я так была занята Алиной болезнью (малярия — возвращающиеся приступы) <…> Узнала я это случайно, зашла в Лигу Спасения детей на Соб площадке разузнать о санатории для Али <…>  Умерла без болезни, от слабости. И я даже на похороны не поехала — у Али в этот день было 40,7 — и — сказать правду?! — я просто не могла. — Ах, господа! — Тут многое можно было бы сказать. Скажу только, что это дурной сон, я все думаю, что проснусь. Временами я совсем забываю, радуюсь, что у Али меньше жар, или погоде — и вдруг — Господи, Боже мой! — Я просто еще не верю! — Живу с сжатым горлом, на краю пропасти. — Многое сейчас понимаю: во всем виноват мой авантюризм, легкое отношение к трудностям, наконец, — здоровье, чудовищная моя выносливость. Когда самому легко, не видишь что другому трудно. И — наконец — я была так покинута! У всех есть кто-то: муж, отец, брат — у меня была только Аля, и Аля была больна, и я вся ушла в ее болезнь — и вот Бог наказал.
— Никто не знает, — только одна из здешних барышень, Иринина крестная, подруга Веры Эфрон. Я ей сказала, чтобы она как-нибудь удержала Веру от поездки за Ириной — здесь все собиралась, и я уже сговорилась с какой-то женщиной, чтобы привезла мне Ирину — и как раз в воскресенье.
<…>
Другие женщины забывают своих детей из-за балов — любви — нарядов — праздника жизни. Мой праздник жизни — стихи, но я не из-за стихов забыла Ирину — я 2 месяца ничего не писала! <…> И все время собиралась за ней, и все думала: — “Ну, Аля выздоровеет, займусь Ириной!” — А теперь поздно.
<…> я всего боюсь, я в панике, помогите мне! <…>

Разумеется, это лишь выдержки письма, в котором Марина Ивановна всячески оправдывает себя, свое равнодушие, свое нежелание делить свою жизнь с теми, кто нуждался в ней — с собственными детьми. Еще долгое время Цветаева «выезжала» на смерти младшей дочери — то в светских разговорах, то в общении со старшей дочерью. Последнее было и вовсе чудовищно, т.к. Цветаева вроде бы попрекала Алю тем, что ей  — Марине Ивановне — пришлось выбрать меж ними, что Аля выжила за счет маленькой Ирины. Можно ли с уверенностью сказать, что Цветаева отчетливо понимала, что лжет всем насчет Иры? Создается впечатление, что сама она полностью удовлетворялась и охотно верила собственной лжи в угоду гордости. Но любви к бедному ребенку не было и в помине. Не то что любви, но даже сочувствия.

Из письма Цветаевой к мужу С. Эфрону:

<…>…чтобы Вы не слышали горестной вести из равнодушных уст, — Сереженька, в прошлом году, в Сретение, умерла Ирина. Болели обе, Алю я смогла спасти, Ирину — нет.
Не для Вашего и не для своего утешения — а как простую правду скажу: Ирина была очень странным, а может быть вовсе безнадежным ребенком, — все время качалась, почти не говорила, — может быть рахит, может быть — вырождение, — не знаю.
Конечно, не будь Революции —
Но — не будь Революции —
Не принимайте моего отношения за бессердечие. Это — просто — возможность жить. Я одеревенела, стараюсь одеревенеть. Но — самое ужасное — сны. Когда я вижу ее во сне — кудрявую голову и обмызганное длинное платье — о, тогда, Сереженька, — нет утешения, кроме смерти”
Сереженька, если Вы живы, мы встретимся, у нас будет сын. Сделайте как я: НЕ помните.
Не пишу Вам подробно о смерти Ирины. Это была СТРАШНАЯ зима. То, что Аля уцелела — чудо. Я вырвала ее у смерти, а я была совершенно безоружна!
Не горюйте об Ирине, Вы ее совсем не знали, подумайте, что это Вам приснилось, не вините в бессердечии, я просто не хочу Вашей боли, — всю беру на себя!
У нас будет сын, я знаю, что это будет, — чудесный героический сын, ибо мы оба герои.

Цветаева лгала не только мужу, но и сестре, и другим людям — кому-то говорила, что в смерти девочки непосредственно виноваты сестры Эфрон, кому-то, что голодала, а детей у нее отобрали и поместили в приют насильно. И каждый раз эти разношерстные сказки скатывались к одному — она, Цветаева, жертва обстоятельств, всеобщего равнодушия. Она — героическая жертва.

На самом деле не было такого уж голода и нищеты, не было того одиночества, о котором пишет в своих многочисленных письмах Цветаева. И, вероятнее всего, не было ничего сверхъестественного в  поведении Цветаевой — ни безумия, ни болезни, ни своеобразного мышления, которое априори приписывается талантливым людям. А был эгоизм, лень, самовлюбленность. Проще говоря, Марине Цветаевой не нужны были ни дети, ни семья. Ее вполне устраивало постоянное отсутствие мужа и светлая тоска по нему. Ей было прекрасно от того, что ни за кем не надо ухаживать, следить, нести ответственность, а можно было вместо этого курить папиросу и писать, писать, писать…

Цветаева с детьми: Алей и Георгием

Цветаева с детьми: Алей и Георгием

Вскоре, в 1922 году, Цветаева вместе с Алей уезжают из России. Некоторое время они проживали в Берлине, затем в окрестностях Праги, а после в 1925 году обосновались в Париже. В тот же год Цветаева родила сына, как и предрекала в письме к мужу. Мальчика назвали Георгием.

Жизнь Марины Цветаевой в какой-то момент действительно стала такой, какой она любила ее описывать. После ареста С. Эфрона , который произошел после возвращения семьи в Россию, Цветаева с детьми — Алей и Георгием — была вынуждена скитаться. В итоге они втроем оказались в Елабуге.

Марина Цветаева умерла 31 августа 1941 года. Нужда и тягости жизни, которые она так щедро приписывала себе, оказались весьма прозаичный и лишены романтики. С такой правдой жизни Цветаева не смогла смириться. Она решила свои проблемы просто, как и тогда, когда сдала дочерей в приют на верную смерть, — сбежала от них. Через петлю.

Запись, сделанная Георгием 30 августа, за сутки до кончины Цветаевой:

«Мать  — как вертушка: совершенно не знает, оставаться ей здесь или переезжать в Чистополь. Она пробует добиться от меня «решающего слова», но я отказываюсь это «решающее слово» произнести, потому что не хочу, чтобы ответственность за грубые ошибки матери падала на меня. Когда мы уезжали из Москвы, я махнул рукой на все и предоставил матери право veto («отказа» (лат.)). Пусть разбирается сама »

Нежелание что-то решать и нести ответственность за свои дела Марина Цветаева пронесла через всю жизнь.

Творчество по годам (материал из Википедии)

Сборники стихов
1910 — «Вечерний альбом»
1912 — «Волшебный фонарь», вторая книга стихов, Изд. «Оле-Лукойе», Москва.
1913 — «Из двух книг», Изд. «Оле-Лукойе». — 56 с.
«Юношеские стихи», 1913—1915.
1922 — «Стихи к Блоку» (1916—1921), Изд. Огоньки, Берлин, Обложка А. Арнштама.
1922 — «Конец Казановы», Изд. Созвездие, Москва. Обложка работы О. С. Соловьевой.
1920 — «Царь-девица»
1921 — «Вёрсты»
1921 — «Лебединый стан»
1922 — «Разлука»
1923 — «Ремесло»
1923 — «Психея. Романтика»
1924 — «Молодец»
1928 — «После России»
сборник 1940 года
Поэмы
Чародей (1914)
На Красном Коне (1921)
Поэма Горы (1924, 1939)
Поэма Конца (1924)
Крысолов (1925)
С моря (1926)
Попытка комнаты (1926)
Поэма Лестницы (1926)
Новогоднее (1927)
Поэма Воздуха (1927)
Красный бычок (1928)
Перекоп (1929)
Сибирь (1930)
Поэмы-сказки
Царь-Девица (1920)
Переулочки (1922)
Мо́лодец (1922)
Незавершённые
Егорушка
Несбывшаяся поэма
Певица
Автобус
Поэма о Царской Семье
Драматические произведения
Червонный валет (1918)
Метель (1918)
Фортуна (1918)
Приключение (1918-1919)
Пьеса о Мэри (1919, не завершена)
Каменный Ангел (1919)
Феникс (1919)
Ариадна (1924)
Федра (1927)
Эссеистская проза
«Живое о живом»
«Пленный дух»
«Мой Пушкин»
«Пушкин и Пугачёв»
«Искусство при свете совести»
«Поэт и время»
«Эпос и лирика современной России»
воспоминания об Андрее Белом, Валерии Брюсове, Максимилиане Волошине, Борисе Пастернаке и др.
Мемуары
«Мать и музыка»
«Сказка матери»
«История одного посвящения»
«Дом у Старого Пимена»
«Повесть о Сонечке»

Добавить комментарий